Он не помнил, откуда пришёл. Не помнил мать — её, скорее всего, и не было. Не помнил отца. Первое, что осталось в его памяти — холод. Прибрежные трущобы Таранта, которые местные называли «Котлом». Южный район-гетто, куда не заходили констебли. Где закон заканчивался у невидимой черты, а дальше правили банды, голод и страх. Там, среди гниющих отбросов, ржавых труб и вечного смога, он научился выживать. (+1 Ловкость — уличные драки, постоянная угроза)
Он был крупным даже для своего возраста. Но голодным — кожа да кости, обтянутые буграми мышц. Уродливый ребёнок, которого боялись и гнали. Он ел, что находил. Дрался с теми, кто был меньше, но злее. И иногда — с теми, кто был крупнее. Бандиты, шпана, взрослые мужики, которым не понравилось, как он смотрит. Он не всегда побеждал. Часто получал камнем по голове, палкой по спине, кулаком в лицо.
Однажды, когда ему было около четырёх, он не отдал украденный хлеб. Один из бандитов полоснул его ножом. Лезвие прошло по левому предплечью — глубоко, до кости. Кровь залила руку. Арманд не закричал. Он просто сжал кулак и ударил обидчика головой в лицо. Тот упал. Арманд забрал хлеб и ушёл. Шрам остался на всю жизнь — длинный, белый, как напоминание: ты выжил.
Ещё через зиму, когда ему было около пяти, он ушёл из Котла. Не из города — просто на север, туда, где дым был гуще, а люди — злее, но там было больше работы. Через несколько дней пути по грязным улицам он оказался в промышленной части Таранта, у железнодорожного завода на Северной окраине. Он не помнил, как вышел к нему. Просто однажды пришёл и сел у стены, сжавшись в комок. Холод пробирал до костей. Он соорудил себе убежище из производственного мусора — кусков ржавого железа, досок, тряпья. Так он и жил: днём бродил, искал еду, ночью возвращался в своё логово.
В тот вечер Босс шёл домой. Дварф, мастер литейного цеха. Он увидел у стены завода странную фигуру: огромный ребёнок, худой, как скелет, в грязных оборванных одеждах, с невероятно массивными плечами. Это было настолько нелепо, что Босс остановился. Он подошёл. Арманд поднял голову — глаза зверя, загнанного в угол. Дварф молчал. Потом протянул руку. Арманд не взял. Он не знал, что это значит. Но он пошёл за дварфом. Просто потому, что тот не ударил.
Так началась его жизнь на заводе. Ему было пять. Может, шесть. Он не считал.
Босс был строгим и прагматичным. Он не жалел Арманда, не гладил по голове. Он просто показал ему, что делать. «Смотри. Повторяй». Арманд смотрел. Повторял. Ошибался. В первую же неделю разлил расплавленный металл — чуть не спалил цех. Босс молча отвесил ему подзатыльник и заставил убирать. Через месяц сломал дорогой инструмент — пришлось отрабатывать ещё месяц. Но Босс не кричал. Не бил. Не гнал. Он просто ждал, пока Арманд поймёт. И Арманд понял. Не словами — руками. Телом. Мышцами. Он запоминал движения, а не объяснения. Слова для него были шумом. Важным был только ритм: удар, вдох, удар.
Прошло два года. Арманду было восемь. В том году он познакомился с сыном директора завода. Мальчику было восемь, как и ему. Он приходил в цех с отцом и оставался играть. Он учил Арманда простым играм: камешки, палочки, догонялки. Арманд не всегда понимал правила. Но он смеялся. По-настоящему, гулко, как паровой молот.
Сын директора любил хвастаться своим огромным другом. Когда они гуляли по улицам Северной окраины, мальчик звал приятелей и говорил: «Смотрите, какой он сильный! Арманд, подними вон ту балку!» Арманд поднимал. Балку, бочку, ящик с инструментами — что угодно. Он не понимал, зачем это нужно. Но друг улыбался. А когда друг улыбался, Арманду становилось тепло. Иногда они заходили в лавки, и сын директора покупал ему сладкие леденцы. Арманд не знал, что это за вкус. Но он запомнил его навсегда.
Они общались годами. Даже когда сын директора вырос и уехал учиться, он иногда писал письма. Арманд не умел читать — Босс читал ему вслух. «Твой друг спрашивает, как ты. Твой друг желает тебе здоровья». Арманд кивал. Он не знал, что ответить. Но ему было тепло.Шли годы. Арманд рос. Рабочие цеха сначала косились на маленького гиганта. Потом привыкли. Потом полюбили. Он никогда не грубил. Не вредил. Наоборот — вставал на их защиту, если кто-то приходил с угрозами.
Он нередко помогал таскать тяжести. Когда приходили вагоны с углём или металлоломом, Арманд был первым. Он поднимал то, что не могли поднять трое. Таскал ящики, перетаскивал станки, вытаскивал застрявшие детали. Рабочие шутили: «Арманд, ты нам вместо крана». Он не понимал шутку, но кивал. Ему нравилось быть полезным. (+2 Сила — тяжёлый труд, постоянные нагрузки на пределе возможностей)
Мужики и редкие женщины в цехе сделали для него инструменты под его огромные руки. К двенадцати годам обычные клещи и молоты перестали помещаться в ладонях — и тогда весь цех, от литейщиков до слесарей, собрал для него паровой молот. Станок-пресс для деталей. Тяжёлый. Громкий. Арманд любил его больше всего на свете. Мощные удары, лязг металла, дрожь в полу — это была его музыка. На молоте выгравировали: «Арманду — от семьи».
В том же году Босс начал платить ему. Немного, но регулярно. «Это деньги, Арманд. Ты работаешь — ты получаешь. Понял?» Арманд кивал. Он не понимал, зачем они нужны. Но Босс говорил — значит, так надо. Он складывал монеты в жестянку и прятал под матрасом. Иногда Босс брал его в город — показать, как тратить. Арманд смотрел на витрины, на людей, на огни. Он не понимал. Но запоминал.Но потом случился пожар. В цехе вспыхнуло масло. Огонь пошёл по стенам, дым заволок всё. Арманд был в дальнем конце, у станка. Он услышал крик. Один из рабочих — старик-слесарь, который когда-то сделал ему первые инструменты — оказался в ловушке. Арманд бросился в огонь. Он вытащил старика. Но когда он шёл обратно, потолочная балка рухнула. Горячий пар и масло обдали его лицо и шею. Он упал. Его вытащили. Старик выжил. Арманд — нет. Его лицо и шея покрылись багровыми рубцами. Голос стал хриплым, как шипение пара. Люди стали бояться его ещё больше. Он перестал говорить без нужды. (−2 Харизма — обезображивание, хриплый голос, страх окружающих)Прошло ещё шесть лет. Арманду было восемнадцать. Он вырос. Стал огромным. Три метра. Четыреста килограммов. Кожа его была бледно-серой, как остывший металл, покрытая шрамами и следами ожогов. На левом предплечье — длинный белый шрам от ножа. На лице и шее — багровые рубцы от пожара. Лицо суровое, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами. Он не улыбался часто. Но когда улыбался — это было как солнце сквозь смог.
Он носил оранжевый рабочий комбинезон, прожжённый и промасленный. Кожаные ремни, тяжёлые ботинки, перчатки с металлическими накладками. На поясе — инструменты: гаечные ключи, отвёртки, маленькие тиски. Всё сделано под его руку. Всё — подарки семьи. Он не снимал их даже во сне.
Он работал, ел, спал, защищал. Он не мечтал о большем. Ему не нужны были амбиции. Он не понимал сложных слов. Не понимал, что такое «будущее», «судьба», «прогресс». Мир для него состоял из простых вещей: молот, еда, холод, тепло, Босс, семья. Всё остальное было шумом. Он не обладал собачьей верностью — скорее, непоколебимой преданностью долгу и тем, кто дал ему тепло. Он не умел рассуждать, хорошо это или плохо. Он просто знал, что Босса нужно защищать.
А потом Босс позвал его.
«Арманд, поедешь с нами в Каладон. Поможешь. Защитишь. Понял?»
Арманд кивнул. Он не понял, что такое «делегация». Не понял, что такое «обмен знаниями двух компаний». Но он понял «помогать» и «защищать». Этого было достаточно.
Перед отъездом старый слесарь, тот самый, которого он спас из огня, вручил ему небольшую кувалду. Простой инструмент под одноручный хват. С гравировкой: «Арманду — помни дом». Арманд взял её.Дорога в Каладон заняла несколько дней. Арманд ехал в товарном вагоне, потому что не помещался в пассажирском. Он смотрел в щель между досками на проплывающие мимо поля, города, людей. Он не понимал, куда едет. Но Босс был рядом. А значит, всё было правильно.
Каладон встретил его дымом заводов и запахом моря. Это был большой город, почти как Тарант, но другой. Здесь пахло солью и рыбой, а не только углём и маслом. Арманд стоял в цехах, смотрел, как работают другие. Он не понимал слов. Но он видел, как гномы и люди обмениваются чертежами, как спорят, как жмут руки. Он стоял у дверей. Он защищал.
В Каладоне делегация встретилась с представителями другой компании. Босс вёл переговоры. Арманд стоял рядом. Молчал. Смотрел. Двое людей из другого цеха помогали с бумагами. Арманд не понимал, что происходит. Но он видел, как Босс улыбается. Значит, всё шло хорошо.
Контракт был заключён. От имени их завода. Босс поставил подпись. Представители другой компании — тоже. Потом были рукопожатия. Арманд стоял у дверей. Он не понял, что произошло. Но он чувствовал: это важно. Босс был важен. Дело было важным. А значит, и он был важным — потому что защищал Босса.Партнёры из Каладона, увидев размеры телохранителя, решили, что делегация не должна лететь без должной защиты. Босс согласился. На местном заводе Арманду подобрали экипировку. Ему выдали огромную, тяжелую булаву, способную дробить кости и выбивать дух из любого врага. А затем перед ним положили щит. Это был не просто кусок металла, а кованый железный лист, размером с дверь, с узким смотровым окошком.
Арманд взял его. Щит был чудовищно тяжелым. Обычный человек не смог бы даже сдвинуть его с места, не то что носить. Но для Арманда он был почти впору. Он не стал волочить его по земле — он поднял его и закрепил на руке, намертво встав за ним, как за стеной. Он сразу почувствовал, что стал медленнее — лишний вес давил на плечи. Но зато теперь он был настоящей крепостью. Он сжал рукоять булавы. Теперь он был готов защищать Босса не просто кулаками, а настоящим оружием.
После этого делегация прошлась по городу и паре заводов нового партнёра. Огромные цеха, гулкие, полные пара и огня. Арманд смотрел на машины, на рабочих, на всё это величие прогресса. Он не понимал, что это значит. Но он запоминал. Потом был обед в «Грибной таверне» — так называлась местная гостиница. Арманд сидел в углу, ел огромный кусок мяса и слушал, как Босс и двое людей из другого цеха обсуждают контракт. Он не понимал слов. Но он видел, как Босс улыбается. А значит, всё прошло хорошо.Теперь обмен знаниями должен был состояться на «Зефире» — во время полёта. Так решили. Босс объяснил Арманду: «Мы полетим. Там будем говорить. Ты — защищать. Понял?» Арманд кивнул. Он не понял, что такое «обмен знаниями». Но он понял «защищать».
В день отъезда, 15 июля 1885 года, они отправились в воздухоплавательный порт. Арманд никогда не видел ничего подобного. Очередь тянулась, как старая гусеница. Люди нервничали, сжимали саквояжи, смотрели на часы. Воздух пах озоном, дешёвым табаком и разогретым машинным маслом. Арманд вдыхал этот запах. Он не понимал, что происходит. Но он чувствовал: что-то важное.
Босс подал кассиру золотые монеты. Кассир, чей помятый котелок держался на самой макушке, даже не поднял глаз. Он протянул тяжёлый картонный прямоугольник. Золотое тиснение «Зефир» тускло поблескивало в лучах заходящего солнца. Арманд взял билет. Он не знал, что с ним делать. Но Босс сказал: «Это твой билет. Ты летишь с нами». Арманд кивнул.
«Зефир» был огромен. Арманд смотрел на него, задрав голову. Стальная птица, плавающая в небе. Он не понимал, как это возможно. Но это было. И это было красиво.
Внутри дирижабля царил дух изысканной роскоши. Всё было обито полированным красным деревом, латунные поручни сияли в тёплом свете газовых ламп. Под ногами чувствовалась едва уловимая вибрация паровых машин. Воздух был наполнен ароматами дорогого табака, свежезаваренного чая и тонким, едва заметным запахом озона и машинного масла. Арманд никогда не был в таком месте. Он боялся что-нибудь сломать. Он старался не двигаться. Но Босс сказал: «Расслабься, Арманд. Ты гость». Арманд кивнул. Он не знал, что значит «гость». Но раз Босс сказал — значит, так надо.
Их каюты были рядом. Арманд не помещался в койку. Он спал на полу, подстелив одеяло. Ему было неудобно. Но он не жаловался. Он никогда не жаловался.
Утром он вышел в коридор. Панорамные окна открывали вид на пики Каменной гряды. Арманд смотрел на горы. Он никогда не видел ничего подобного. Он стоял и смотрел. Долго. Потом пришёл Босс и сказал: «Пойдём завтракать». Арманд кивнул и пошёл.
В обеденной зоне столы были накрыты белоснежными скатертями. Слышался звон серебряных приборов и негромкие разговоры джентльменов о котировках акций и новых патентах. Арманд сел за стол. Он не знал, какой прибор для чего. Он смотрел на других. Повторял. Ошибался. Но никто не смеялся. Или смеялись, но тихо. Арманд не понимал. Но он ел. И ему было вкусно.
Он вышел на смотровую площадку. Она находилась в самой корме, рядом с моторными отсеками. Оттуда было видно, как огромные винты толкают это стальное облако вперёд. Арманд смотрел на них. Он слышал ритмичный стук поршней, шипение пара, жар от огромных медных котлов. Это была музыка. Такая же, как его молот. Он стоял и слушал. И ему казалось, что он дома.
среднее 4,9 из 5
