Эйена, дочь Шо’Ка, из рода У’Шока’Ат
В Клане Истинной Крови, где двадцать пять семей служат во благо багряного алтаря Верховного Отца, родилась она – Эйена.
Её народ -- Зелёные Ийо, Ходящие по Облакам, смуглокожие, жилистые, с глазами, горящими янтарным огнем. Но Клан У’Шока’Ат был среди них особенным, таких испокон веков, ещё в первые времена, до космических завоеваний человечества назывались еретиками. В то время как прочие Ийо торговали, смешивали кровь с людьми и иными расами, познавая пестроту вселенной, клан Эйены хранил К’Шар-Нурр – «Плащ, что не ловит свет». Эта тайна, охраняемая Верховным Отцом и передающаяся его старшему сыну в час перехода, позволяла их гигантским левиафанам – живым кораблям с перепончатыми крыльями скользить по спиралям космоса невидимыми тенями, избегая чужих глаз.
Пятый цикл, Йа-'Ррх Ю'на [ с наречия К‘Тха-Ширр – "молодая сестра"] Эйена, но она еще не надела брачных чар, что в клановой иерархии ставило ее выше только малолетних детей. Шесть братьев, три сестры – обычный выводок для семьи торговцев, которая трижды за последние сто лет удостаивалась особой чести продавать йеш-саум – сонный порошок, выращиваемый в трюмах, где всегда пахло перегаром брожения и мертвой сладостью. Единственным её украшением были перья: алые, с золотым отливом, длиннее, чем у любой другой девушки её круга. В клане говорили: «Чем пышнее перья, тем ближе к богам». Но Эйена чувствовала, что перья эти – лишь красивая приманка для крупных хищников.
Хищника этого звали Руэн.
Её кузен, сын Верховного Жреца, был красив той холодной, хищной красотой, что ценится в их иерархии. Его плечи украшали три ряда бирюзоао-черных императорских перьев, а голос звучал как звон жертвенного ножа. Помолвка с ним была по сути благословением с какой-то стороны, несмотря на то, что жены священников не видели звездных просторов; их удел – алтарь, воспитание детей и тихое, покорное существование в тени летящего левиафана, но наличие власти в женском обществе с лихвой компенсировал этот недостаток.
Отец её, старый Шо’Ка, готовил очередную торговую вылазку к системе Меридиан , грязной, шумной планете, куда Клан допускал лишь избранных, чтобы сбыть йеш-саум за звонкую монету и купить ткани, металлы и рабов для кровавых подношений. На этот раз на малый челнок-стриж, отцепляющийся от бока левиафана, отправлялись отец и трое старших братьев.
Эйена готовилась к этому дню долгие годы.
Она прокралась в трюм за день до отлета, спрятавшись в пустой цистерне из-под йеш-саума. Запах был настолько одуряющим, что её птичье горло сжалось, а глаза начали слезиться, но она зажала рот тряпкой, пропитанной горькой травой, чтобы не чихнуть. Она знала, если они обнаружат её, отец в гневе переломает ей маховые перья и привяжет к алтарному столбу до самой свадьбы. Но она хотела лишь одного : один раз взглянуть на чужой мир, вдохнуть воздух, которым не дышали её предки, и вернуться. Она была уверена, что вернется.
Полет через разрыв длился несколько часов. Она слышала приглушенные голоса братьев, чувствовала вибрацию двигателей, имитирующих биение гигантского крыла. Когда челнок мягко коснулся посадочной платформы Меридиана, Эйена, затаив дыхание, выглянула в смотровую щель.
Она увидела город, вздымающийся к небу острыми шпилями, дымку смога, смешанного с запахом жареного мяса и озона. Люди, толпы людей, снующие, похожие на встревоженных муравьев. Свет здесь был не таким, как в открытом космосе – желтым, больным, давящим. Так много странных существ и звуков. Повсюду смрад и копоть, но что удивило девушку больше всего, так это нагие женщины, их головы и груди не прикрывало абсолютно ничего. Они кружили в изящных танцах и заманивали мужчин, и кажется ее брат знал их. Когда он покинул судно, юноша тут же поспешил к этим странным девам. Сие зрелище было столь омерзительным, что вперемешку с окржающими запахами, было очень тяжело не вывернуть содержимое желудка наружу, но ради осуществления своей мечты увидеть человеческий мир и других существ, Эйена сдержалась.
Каков же был план? План был прост: отец с братьями уйдут на сделку на три стандартных Малых цикла. Эйена планировала тихо выскользнуть, обойти рынок, который она видела в старых дедушкиных записях, и вернуться до прихода родных. Но судьба, насмехаясь над планами юных, любит обжигать их крылья.
Она выбралась через технический люк в тот момент, когда один из братьев отвлекся на проверку герметичности. Узкая улица, залитая неоновым светом, встретила её тысячью звуков. Эйена замерла, расправив крылья (инстинктивно, для устрашения), и тут же поняла свою ошибку.
На Меридиане не видели таких крыльев. Алые, переливаюшиеся на свету всеми цветами радуги,, с золотой каймой, трепещущие на плечах стройной зеленокожей девушки с огромными глазами и голосом, похожим на звон хрусталя, когда она ахнула.
--– Диковина… - прошипел кто-то из тени.
Она не поняла слов, но поняла тон. Так говорили о вещах или животных...
Она бросилась назад, но челнок… челнок исчез. Платформа была пуста. В динамиках раздался автоматический сигнал о досрочном отлете , что-то случилось, возможно, облава на контрабанду. А возможно и нет, стресс и паника накатили с такой силой, что этот момент девушка уже и не может вспомнить точно.
Эйена осталась одна в чужом мире, где даже воздух обжигал легкие, непривычные к тяжелой химии.
Она металась по пустым переулкам, пытаясь сбежать от преследователей, её длинные крылья, сложенные за спиной, цеплялись за трубы и вывески, не давая ей взлететь ввысь. Она искала место, где можно спрятаться и дождаться… чего? Она не знала. Клан, наверное, уже ищет её. Руэн будет в ярости , невеста сбежала, опозорила его, свою семью, а кого только она не осрамила своим безрассудным поступком. Верховный Отец, возможно, уже принес в жертву "теленка", чтобы умилостивить богов и направить поиски. Но здесь, в муравейнике Меридиана, их «Плащ, что не ловит свет» был бессилен.
Она свернула в тупик, чтобы перевести дыхание, и почувствовала укол в шею.
Мир покачнулся. Перья, её гордость и красота, стали причиной её проклятия. Она услышала сквозь наступающую тьму хриплый голос:
– Смотрите, какие перья… За такую штуку на черном рынке дадут цену, как за малый корвет. И гребень, и крылья целы. Иди сюда, птичка…
Очнулась Эйена в железной клетке.
Вокруг были трущобы Меридиана – нижний уровень, куда не проникает свет настоящего солнца. Воздух здесь пах гнилью и дешевым топливом. Её клетка висела среди десятка других, где сидели существа разных рас: кто-то спал, кто-то тихо выл, прикованный цепью за шею.
Её перья, некогда предмет зависти в Клане, здесь стали её приговором. Работорговец, грузный человек с механической рукой, щупал её крылья, проверяя длину маховых, и довольно цокал языком.
- Речь понимаешь, птаха? – спросил он, но Эйена лишь сжалась в углу, издав горлом низкий, гортанный звук , что-то между стоном и птичьим криком. Она не понимала языка. Она понимала лишь взгляды прохожих, что останавливались у клетки.
– Редкий окрас, – говорили они.
– Посмотри на подкрылки… чистый металлик. И голос… она что, поет?
Они тыкали в неё пальцами, бросали куски синтетической пищи, пытались заставить раскрыть крылья. Кто-то предлагал скрестить её с местной птицеподобной расой, кто-то говорил, что такие перья пойдут на украшения для знатной леди.
Эйена, чей народ презирал чужаков, кто сама когда-то смотрела на другие расы свысока из-за высоты своего левиафана, теперь сама была диковинкой. Она боялась всего. Боялась звука шагов по металлу, боялась яркого света фонарей, который обжигал глаза, привыкшие к мягкому свечению корабельных сфер.
Она не понимала, почему они смеются над её попыткой говорить на её родном, гортанном, с щелчками и свистами. Она не понимала, почему её вода пахнет хлоркой, а еда пластмассой. Она не понимала, где её отец, её братья, и ищет ли её Руэн, чтобы спасти, или чтобы собственноручно перерезать горло за нанесенное оскорбление.
Каждую ночь она сворачивалась клубком, укрываясь крыльями, как в гнезде, и дрожала. Алые перья, некогда символ статуса, теперь липли к грязным прутьям клетки. Она смотрела сквозь решетку наверх, где в разрывах смога иногда мелькали звезды. Там, среди них, плыл её дом. Её клан. Её проклятый, жестокий, но единственный дом.
Она знала: рано или поздно её продадут. Возможно, богатому коллекционеру, который посадит её в клетку побольше. Возможно, на органы. Возможно, в зверинец.
Она, Эйена У’Шока’Ат, Рожденная в Грозу, дочь торговца, мечтавшая увидеть мир, нашла его. Мир нашел её, сломал, загнал в клетку и выставил на продажу. И теперь, прижимаясь щекой к холодному железу, она впервые в своей жизни молилась не своим кровавым богам, а просто звездам. Она просила у них лишь одного: чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, показал ей путь домой.
Но трущобы Меридиана молчали, переваривая свою добычу, а алые перья в грязной клетке тускнели с каждым днём, теряя золотой блеск.
Время в железной клетке трущоб потеряло для Эйены всякий смысл. Она перестала различать циклы, ибо свет здесь не сменялся тьмой, а лишь мерцал гнилым неоном. Она сжималась каждый раз, когда чья-то тень падала на прутья, и расправляла крылья лишь тогда, когда забывалась в тревожной дреме, чтобы тут же прижать их обратно, ибо в тесноте клетки каждое движение причиняло боль.
Покупателей было много. Они щупали её перья, заглядывали в рот, стучали по когтям, будто проверяя товар на базаре. Торговец называл цену, люди качали головами : дорого. И тогда она поняла, что значит быть вещью. Её мать, её бабки, все женщины её рода были вещами в руках мужчин клана, но там это было освящено кровью и ритуалом. Здесь же не было даже этого.
Она уже почти смирилась с тем, что её продадут в зверинец или на органы, когда среди шума она уловила тишину, пришедшую вместе с одним "человеком".
Он вошёл в лавку работорговца так, будто входил в собственный храм: медленно, с достоинством, не оглядываясь по сторонам. Его костюм был сшит из ткани, которую Эйена никогда не видела: она переливалась как чешуя глубоководной рыбы, но оставалась матовой. Люди вокруг него расступались, склоняли головы, даже работорговец, грузный мужчина с механической рукой, вдруг заговорил тише и заискивающе.
Мужчина был молод. Его лицо не выражало ни жестокости, ни брезгливости, столь привычных для покупателей. Он подошёл к её клетке и остановился.
И тогда Эйена увидела этот взгляд, в нём была жажда с которой путник, бредущий по пустыне, смотрит на воду. Но не на мираж. На настоящий, холодный, живительный ручей, которого он ждал годами.
Эйена замерла.
Он медленно обошёл клетку, останавливаясь там, где её крылья касались прутьев. Он смотрел на каждое перо, на длину маховых, на золотой отлив на алых подкрылках. Затем его взгляд скользнул ниже — на её ноги. Пальцы ног с длинными загнутыми когтями, цепкие, как у насеста. Он что-то мысленно отметил, едва заметно кивнув сам себе. Ни слова не было произнесено. Только тихий свист – такой тихий, что Эйена подумала, будто ей показалось. Но нет. Это был свист.
Работорговец назвал цену. Мужчина, не торгуясь, выложил всю сумму на стол. Столько, сколько хватило бы, чтобы купить малый грузовой челнок.
Когда клетку грузили в закрытый аэромобиль, Эйена в последний раз взглянула на трущобы. Она не знала, что ждёт её впереди, но знала, что обратной дороги нет. Клан искал её, но клан никогда не спускался в такие места. Они были слишком горды для этого.
------
Особняк находился в верхнем городе, там, где воздух был чище, а небо не закрывали ржавые фермы. Эйена никогда не видела таких зданий : стекло, металл, свет, льющийся отовсюду, и ни одного живого дерева. Её пронесли через мраморный холл, мимо слуг, которые не поднимали глаз, и опустили клетку в комнате, обставленной с холодной роскошью.
Мужчина отпустил слуг жестом. Они остались вдвоём.
Эйена сидела на корточках, обхватив колени, и смотрела на нег. Она ждала. Она научилась ждать в трущобах.
И тогда он заговорил.
– Ш’иир-ра-кха, А’арр-ш’ирр. Прости за эту клетку. Она была необходима, чтобы тебя не тронули.
(Вижу твои перья, Мой Птенчик. Прости за эту клетку.)
Эйена вздрогнула так, будто её ударили током. Она не слышала родной речи с того дня, как судно отца оторвался от платформы. Глаза защипало, но она не позволила слезам пролиться. Она смотрела на его лицо, ища обман.
Он медленно, словно демонстрируя каждое движение, снял обувь. Эйена ахнула.
Его ступни не были человеческими. Длинные, узкие, с тремя пальцами, направленными вперёд, и одним — назад. Когти. Такие же, как у неё. Затем он одёрнул низ штанов, и она увидела над лодыжками то, что заставило её сердце забиться быстрее: плотные, короткие перья, растущие вверх по голени. Те самые, что у мужчин её клана прятались под одеждой.
–Йо‘нэ… – её голос сорвался. – К’хел? Шо’ка?
(Мужчина? Брат?)
— Шо’ка-аш, — поправил он мягко. — Брат по крови, но не по клану. Я из рода Йен-Тарр. Мы отделились три поколения назад – полностью перешел мужчина на ее язык, с явным акцентом, т.к. на родном языке ему доводилось говорить лишь дома.
(Брат по крови, но не по клану.)
Он сел напротив клетки, не пытаясь открыть её, и рассказал. Его голос был спокоен, как у священника перед алтарём. Он говорил, что его дед покинул Клан, не выдержав строгости законов. Что они осели на Меридиане, разбогатели, но сохранили кровь. Что он, последний мужчина в роду, искал женщину своего народа годами. На родине, среди двадцати пяти семей У’Шока’Ат, их союз был бы невозможен, его род считался изгнанниками, её род был слишком низок для него по статусу. Но здесь, на Меридиане, законы предков не имели силы.
– Здесь мы можем быть вместе, – сказал он. – Я дам тебе всё. Дом. Безопасность. Я научу тебя жить среди людей, чтобы ты никогда не чувствовала себя диковинкой.
Эйена слушала, и в груди её боролись два чувства: надежда и стыд. Надежда на то, что она не одна. И стыд оттого, что этот мужчина говорит с ней, а она сидит в клетке, как пойманная птаха.
Он открыл дверцу.
– Не бойся, – проворковал он с мягкой улыбкой.
Первые дни были странными. Он не трогал её, дал ей лучшую комнату, кормил той пищей, которую, как он помнил, ели в клане : сырое мясо, морские водоросли, кислый настой из кореньев. Но затем пришли слуги по его приказу.
Они выщипали её крылья.
Эйена кричала. Она кричала на родном языке, проклиная его, проклиная себя, проклиная день, когда она спряталась в цистерну. Они оставили только мелкие перья для формы, но длинные маховые, те самые, что сверкали золотом на солнце, были вырваны с корнем. Кровь капала на белый мрамор. Затем ей обрезали когти коротко, до мяса, так, что каждый шаг причинял боль. Затем облачили в человеческую одежду из шелка, которые душили тело, привыкшее к свободе.
Когда она впервые увидела себя в зеркале, она не узнала себя. Без крыльев она казалась голой. Без когтей беспомощной. В человеческом платье - чужой.
Он вошёл в комнату, посмотрел на неё и кивнул с удовлетворением.
– Так нужно, – сказал он. – Здесь, на Меридиане, крылья – это товар. Тебя узнают. Тебя украдут снова. Я защищаю тебя.
Она не ответила. Она смотрела в пол и чувствовала, как что-то внутри неё, не крылья, нет, что-то другое умирает.
Учителя приходили каждый день. Язык людей плоский, без свиста, без щелчков, без тех обертонов, что делали её родную речь похожей на песню. Её язык не умел произносить эти звуки, её гортань, созданная для эха в небесных ущельях, спотыкалась о каждое слово.
– Ло-жка, -- повторяла она, и учитель хмурился.
–Ложка, – поправлял он. –Без гортанной смычки.
– Ска-тер‘т, – выдыхала она.
– Скатерть. Ть на конце, не р‘т.
Она путалась. Слова переставлялись в голове, как камни во время камнепада. Она знала, что должна учиться. Он был терпелив. В первый год он прощал ей, если она срывалась на родной язык, если её шершавый язык выплёвывал проклятия в адрес учителей, если она швыряла посуду на пол.
Но терпение кончилось.
–Ты говоришь на языке предков, – сказал он однажды вечером, войдя в её комнату. – Здесь нет предков. Здесь есть я. И ты будешь говорить так, как я велю.
В ту ночь она узнала, что значит его наказание.
Он не бил её. Нет, в клане били. Били часто, и это было понятно, это был язык силы, который она знала с детства. Но он делал иное. Он заставлял её повторять слова снова и снова, стоя на коленях, пока её горло не начинало кровоточить. А затем, когда она ошибалась в сотый раз, он брал её так, как не берут жену , как берут вещь, которую хотят сломать.
И она ломалась.
Стыд был хуже боли. Она помнила, как в клане женщины стояли на фоновых позициях, но даже там, даже у алтаря, где лилась кровь "жертвенных агнцев", у женщины было достоинство. Здесь достоинство отняли. Она путала слова «ложка» и «скатерть», но наизусть выучила те грязные фразы, которые он заставлял её шептать в темноте. Фразы, которые она никогда бы не произнесла на К’Тха-Ширр, ибо язык предков не терпел такой грязи.
Месяцы шли. Она научилась улыбаться. Она научилась склонять голову. Она перестала сопротивляться, когда он проверял, как отросли её перья, и приказывал вновь выщипать их «для тврей же безопасности».
Он стал доверять ей. Он позволял ей ходить по дому без присмотра, брал с собой на ужины, где представлял её как «экзотическую компаньонку». Люди смотрели на неё с любопытством, но она уже научилась не расправлять крылья, которых больше не было.
И тогда случилось то, чего она боялась больше всего. Она начала чувствовать к нему нечто иное, чем страх.
Это случилось не сразу. Это росло медленно, как сорняк между камнями. В те ночи, когда он был нежен. В те моменты, когда он защищал её от чужих взглядов. В его терпении, когда она плакала от боли в обрезанных когтях. Она ловила себя на мысли, что ищет его взгляд, что ждёт его шагов в коридоре.
Он знал. Конечно, он знал. Он был охотником, а она птицей с подрезанными крыльями.
Когда она почувствовала внутри себя новую жизнь, его радость не знала границ. Он купил ей драгоценности, приказал сшить платья из самой дорогой ткани, лично выбирал фрукты, которые, по его словам, были полезны для птенца.
Но Эйена ненавидела это дитя, и в то же время как будто бы его любила.
Она лежала ночами, прижимая руки к животу, и чувствовала, как внутри неё растёт не плод любви, а цепь. Новая цепь, которая навсегда привяжет её к этому дому, к этому мужчине, к этой жизни, где она была никем, не женой, не свободной, даже не рабыней, а чем-то средним. Домашней птицей в золотой клетке.
В обществе он оставался холостяком. Для всех она была просто служанкой, которую он держит из прихоти. «Экзотическое увлечение», - - шептались за спиной. Он не спешил делать её официальной женой. Зачем? У него уже было всё, что он хотел. Её тело. Её смирение. Её будущее.
Эйена ждала. Она не знала, чего именно ждёт. Возможно, чуда. Возможно, смерти. И смерть пришла.сама. В их спальню. В виде хлебного ножа.
Это была ночь, каких было много. Он был в хорошем настроении, говорил о делах, о том, как скоро птенец родиться,когда он начнёт ходить, наверняка у него будут ее дивные глаза. Она лежала рядом, гладила его волосы мягкие, человеческие, не такие, как перья её братьев. Водила пальцами по его коже, нежной, без перьев, без намёка на птичью кровь.
Он учил её этому. «О, я вижу кое-кому нравится, когда мой чл&н касается тебя здесь. Скажи,ну же, как надо отблагодарить папочку?», говорил он, занимаясь с ней соитием, одновременно лаская ее пышные груди. «Посо’сатт папээчке чл&н»,– через слезы шептала она.
Он закрыл глаза, расслабленный, довольный. Его дыхание стало ровным.
Она не думала. Если бы она думала, она бы не сделала этого. Она просто потянулась к тумбочке, где среди фруктов лежал нож для хлеба. Обычный нож. Не ритуальный клинок её народа, не кинжал, которым жрецы вскрывают грудь несчастных жертв. Просто нож. И тут лезвие вонзилось в шею...
Глаза его распахнулись. Он захрипел, и она испугалась, что он закричит, позовёт слуг, и тогда всё кончится для неё здесь, в этом доме, где она провела столько лун. Но он не закричал. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ненависти.
– Это… н’ож, – произнесла она. С акцентом. С тем самым акцентом, который он так любил исправлять. Из-за которого подтрунивал над ней в те редкие минуты, когда был добр.
Он улыбнулся. Кровь текла по его шее, заливая подушку, а он улыбался, как будто она рассказала ему хорошую шутку.
— Глупая… — выдохнул он. — Запрет… .овь… Я понимаю… Я бы… тоже…
Он попытался подняться, но тело не слушалось.
— Сейчас… встану… всё пройдёт… ты просто… сглупила… женщины… всегда…
Он больше не встал.
Эйена смотрела на него долго. Минуту. Пять. Десять. Она ждала, что он откроет глаза, прикажет ей встать на колени и повторить слово «ложка» сто раз. Но он лежал неподвижно, и кровь его пахла так же, как кровь её братьев — солёная, живая, птичья.
Тогда она заплакала.
Слёзы лились по её щекам, и она не вытирала их. Она плакала о нём, о себе, о том, что могло бы быть, если бы он был другим. Если бы она была другой. Если бы звёзды сложились иначе.
Но звёзды не сложились.
Она тяжело выдохнула, вытерла лицо простынёй и встала. В комнате было темно. Она знала, что слуги спят в дальнем крыле. У неё есть время.
Она собрала всё, что попалось под руку: кредитные пластины из его стола, драгоценности из шкатулки, его дорогие часы — на всякий случай. Она не знала, сколько ей понадобится денег. Она знала только одно: ей нужно вернуться домой.
В настоящий дом.
Не в это поместье, которое он заставлял её называть «домом». Не в эту золотую клетку. А туда, где пахнет кровью и звёздами, где женщины стоят позади, но всегда под защитой. Туда, где её крылья когда-то касались облаков.
Она накинула плащ, спустилась по лестнице и вышла в ночь.
У дверей она на миг остановилась, прижимая руку к животу. Птенец шевельнулся внутри.
— Ты не родишься здесь, — прошептала она по-своему, на К’Тха-Ширр. — Н’ярр-вах. –"Ты вообще не родишься" хотелось ей сказать, но она не смогла.
–Мы вернёмся. Клянусь костями предков.
И шагнула в темноту Меридиана, оставив за спиной тело, улыбку и золотую клетку.
Из дневников портового смотрителя Меридиана, сектор 7-Г, дата неразборчива:
«Зафиксировано исчезновение гражданина высокого ранга. Особняк пуст. Слуги утверждают, что не слышали ничего. На месте преступления обнаружены перья. Длинные, алые с золотом. Похожи на птичьи, но структура не соответствует ни одному из известных видов. Владелец, как говорят, держал при себе диковинную рабыню. Следов её не найдено. Дело закрыто за недостатком улик».
среднее 4,9 из 5
